Бейли сел. — Похоже, что это было самое правильное. Нас преследовали.
— Жискар сообщил. И сказал также, что…
— Пожалуйста, оставим это, доктор Фастольф, — прервал его Бейли. — У меня очень мало времени, а я еще должен задать вам несколько вопросов.
— Давайте, — согласился Фастольф со своей обычной вежливостью.
— Мне намекнули, что вы ставите свои исследования функций мозга выше всего остального, что вы…
— Позвольте я докончу, мистер Бейли: что я ни перед чем не остановлюсь на этом пути, что я совершенно безжалостен, забыл все понятия о морали и извиню любое зло во имя важности своей работы.
— Да.
— Кто вам сказал это?
— Какое это имеет значение?
— Возможно, никакого. Впрочем, догадаться легко: моя дочь Василия. Я уверен.
— Может быть. Но я хочу знать, правильна ли эта оценка вашего характера.
Фастольф печально улыбнулся.
— Вы надеетесь получить честный ответ о моем характере? В некоторых отношениях обвинение против меня правильное. Я действительно рассматриваю свою работу как самое важное дело и действительно имею побуждение жертвовать для нее всем и вся. Я должен был бы игнорировать общепринятые взгляды на зло и аморальность, если бы они встали на моем пути. Но дело в том, что я этого не делаю. Не могу заставить себя. И, в частности, если меня обвинят в убийстве Джандера, которое я совершил ради продвижения в изучении человеческого мозга, я буду отрицать это. Я не убивал Джандера.
— Вы намекали, что я подвергнусь психопробе для получения некой информации, которую я не могу извлечь из своего мозга иным путем. А вам не приходило в голову, что если вы подвергнетесь психопробе, это продемонстрирует вашу невиновность?
Фастольф задумчиво кивнул.
— Я думаю, Василия намекала, что мое нежелание предложить подвергнуть меня психопробе доказывает мою вину. Это не так. Психопроба опасна, и я так же боюсь ее, как и вы. Однако я мог бы согласиться на это, несмотря на мой страх, но дело в том, что мои противники мечтают о том, чтобы я согласился. Они все равно стали бы утверждать, вопреки всякой очевидности, что я виноват, а психозонд не достаточно тонкий инструмент, чтобы бесспорно доказать мою невиновность; но они хотели бы воспользоваться психопробой для получения информации о теории и практике конструирования человекоподобных роботов. Они хотят именно этого, и именно это я не хочу им дать.
— Прекрасно. Благодарю вас, доктор Фастольф.
— Не стоит благодарности. А теперь не могу ли я вернуться к тому, что я говорил? Жискар сообщил, что после их ухода к вам приставали чужие роботы. Вы говорили с ними довольно бессвязно, а потом вас нашли под дождем в бессознательном состоянии.
— Чужие роботы действительно приставали ко мне. Мне удалось отделаться от них и отослать обратно, но я подумал, что разумнее будет уйти из машины, чем ждать их возвращения. Может, я плохо соображал, когда принял это решение. Жискар как раз такого мнения.
Фастольф улыбнулся.
— У Жискара простейшая во Вселенной точка зрения. У вас есть какая-нибудь идея, чьи это роботы?
Бейли вертелся в кресле и, казалось, никак не мог усесться удобно. Он спросил: — Председатель еще не пришел?
— Нет, но вот-вот будет. И Амадейро, глава Института, с которым, как мне говорили роботы, вы вчера встретились. Я неуверен, что это было разумно. Вы вывели его из себя.
— Мне нужно было повидать его. Ион не выглядел раздраженным.
— Однако, в результате того, что он назвал клеветническими выпадами и вашей непроходимой глупостью в профессиональном отношении, он вынудил Председателя к немедленным действиям.
— В каком смысле?
— Работа Председателя — поощрять встречу спорящих партий и вырабатывать компромисс. Если Амадейро желает встретиться со мной, Председатель не может возражать, тем более — запретить. Он должен устроить встречу, и, если у Амадейро достаточно доказательств против вас, а найти их против землянина очень просто, — это конец расследованию.
— Возможно, доктор Фастольф, вам не стоило вызывать на помощь землянина, учитывая, как мы уязвимы.
— Может, и не стоило, но я ничего больше не мог придумать. И сейчас не могу, так что должен предоставить вам самому убедить Председателя принять нашу точку зрения, если вы сможете.
— Все на мою ответственность? — кисло спросил Бейли.
— Целиком на вашу, — спокойно ответил Фастольф.
— Нас будет только четверо?
— Фактически трое: Председатель, Амадейро и я. Мы — два принципиальных спорщика, так сказать. Вы тут четвертая сторона, вас только терпят. Председатель может приказать вам уйти, поэтому я надеюсь, что вы не сделаете ничего, что рассердит его.
— Постараюсь.
— Кстати — простите мою грубость — не протягивайте ему руку.
— Не буду, — сказал Бейли. Он вспыхнул от смущения при мысли о своем недавнем жесте.
— И будьте неукоснительно вежливы. Никаких злых обвинений. Не настаиваете на утверждениях, которые здесь не поддерживают.
— Вы хотите сказать, чтобы я не пытался заставить кого-то выдать себя. Например, Амадейро.
— Да, да, не делайте этого. Вас сочтут клеветником, и это будет контрпродуктивно. Поэтому — будьте вежливы! Если вежливость маскирует атаку, мы не спорим. И не говорите, пока вас не спросят.
— Как же это получается, доктор Фастольф? Сейчас вы полны советами об осторожности, а раньше ни разу не предупредили меня об опасностях клеветы.
— Да, это моя вина. Для меня это настолько очевидно, что мне и в голову не пришло объяснять.
— Да, я так и подумал, — проворчал Бейли.
Фастольф поднял голову. — Я слышу звук машины и слышу шаги моего робота, идущего к входной двери. Думаю, приехали Председатель и Амадейро.
— Вместе?
— Наверняка. Видите ли, Амадейро посоветовал устроить встречу в моем доме, это дает мне выгоду быть на своей территории. А он, таким образом, имел шанс, якобы из вежливости, предложить Председателю привезти его сюда. Это даст ему несколько минут частной беседы с Председателем.
— Вряд ли это честно, — заметил Бейли. — И вы не могли пресечь это?
— А я и не хотел. Амадейро идет на рассчитанный риск. Он может сказать что-то, что рассердит Председателя.
— Председатель раздражителен по природе?
— Нет. Не больше, чем всякий Председатель на пятом десятилетии срока службы. Вся его работа делает раздражительность неизбежной. А Амадейро не всегда мудр. Его юношеская улыбка, его белые зубы, его показное добродушие могут действовать до крайности раздражающе, если те, кому он это расточает, находятся в дурном настроении по каким-либо причинам… Но я должен встретить их, а вы останетесь здесь и не вставайте с этого кресла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
